О.: Ну, то, что в монтаж идет — оно контролируется, а то, что выходит — уже нет. То бишь я сознательно беру лист с текстом, режу его и собираю «нарезку». Просто помогаю ей снова обрести повествовательную форму.

В.: В дороге — на корабле, на поезде — вы тоже работаете?

О.: Я пробовал писать в поездах, но только в купе со столиком. Морем почти не путешествую… Как-то пытался смонтировать текст из впечатлений от того, что видел в окно купе, и описал свой опыт в интервью «Paris Review». Набивал текст об увиденном на станциях и фотографировал. Эксперимент, ничего более…

В.: Заполучив сырой материал — из жизни, — вы всегда пытаетесь проецировать его на иное время-пространство?

О.: Только так и поступаю. К примеру, прочитал что-то в газете, увидел на улице, нашел новый типаж, столкнулся на улице с новым персонажем — и трансформирую его, меняю окружающую обстановку.

В.: Помимо магнитофона, вы пользуетесь фотографиями или звуковыми фильмами? Как осуществляется «нарезка» в данном случае?

О.: Я экспериментировал со звукозаписью и видеосъемкой — порой одновременно — и наработал много необычного материала, однако результаты какие-то неубедительные. Они любопытны, но для писательского дела мало пригодны… Кино — огромное поле деятельности, и я много чего предлагал, не раз высказывал идеи по поводу новых эффектов. Например, включаете телевизор, гасите звук, запускаете произвольную звуковую запись, и она вроде бы даже подходит к картинке. Покажите кадры, на которых люди бегут по Пиккадилли за автобусом, наложив на них звуки пулеметной стрельбы. Зрители решат, будто на экране Петроград 1917-го. Видеоряд во многом определяется звукорядом, проверьте сами. Я, например, записал куски звукового сопровождения одного из популярных приключенческих сериалов, затем пустил их с записью другого сериала. При просмотре зрители об этом даже не догадались. Напротив, мне не удалось убедить их в том, что звук и картинка на экране — из разных программ. Можно записать речь одного политика и пустить ее с изображением другого. Разницы никто не заметит, ведь ее, по сути, нет.